Неточные совпадения
Напрасно страх тебя берет,
Вслух, громко говорим, никто не разберет.
Я сам, как схватятся о камерах, присяжных,
О Бейроне, ну о матерьях важных,
Частенько слушаю, не разжимая
губ;
Мне не под силу,
брат, и чувствую, что глуп.
Ах! Alexandre! у нас тебя недоставало;
Послушай, миленький, потешь меня хоть мало;
Поедем-ка сейчас; мы, благо, на ходу;
С какими я тебя сведу
Людьми!!!.. уж на меня нисколько не похожи,
Что за люди, mon cher! Сок умной молодежи!
Добродушный Туровцын, очевидно, чувствовал себя не в своей сфере, и улыбка толстых
губ, с которою он встретил Степана Аркадьича, как словами говорила: «Ну,
брат, засадил ты меня с умными!
— Да, да! — отвечал Левин. И ему стало еще страшнее, когда он, целуясь, почувствовал
губами сухость тела
брата и увидал вблизи его большие, странно светящиеся глаза.
Робость
брата, видимо, смягчила Николая Он дернулся
губами.
Туробоев усмехнулся.
Губы у него были разные, нижняя значительно толще верхней, темные глаза прорезаны красиво, но взгляд их неприятно разноречив, неуловим. Самгин решил, что это кричащие глаза человека больного и озабоченного желанием скрыть свою боль и что Туробоев человек преждевременно износившийся.
Брат спорил с Нехаевой о символизме, она несколько раздраженно увещевала его...
— Мама, окрести его, благослови его, поцелуй его, — прокричала ей Ниночка. Но та, как автомат, все дергалась своею головой и безмолвно, с искривленным от жгучего горя лицом, вдруг стала бить себя кулаком в грудь. Гроб понесли дальше. Ниночка в последний раз прильнула
губами к устам покойного
брата, когда проносили мимо нее. Алеша, выходя из дому, обратился было к квартирной хозяйке с просьбой присмотреть за оставшимися, но та и договорить не дала...
— Да, — сознался Митя. — Она сегодня утром не придет, — робко посмотрел он на
брата. — Она придет только вечером. Как только я ей вчера сказал, что Катя орудует, смолчала; а
губы скривились. Прошептала только: «Пусть ее!» Поняла, что важное. Я не посмел пытать дальше. Понимает ведь уж, кажется, теперь, что та любит не меня, а Ивана?
Но в этих глазах, равно как и в очертании прелестных
губ, было нечто такое, во что, конечно, можно было
брату его влюбиться ужасно, но что, может быть, нельзя было долго любить.
— Ну,
брат, здорово кутил, по-сибирски. Тоже
губа не дура, какую девчонку облюбовал.
Его
братья слушали молча, маленький — плотно сжав
губы и надувшись, а средний, опираясь локтем в колено, — наклонился ко мне и пригибал
брата рукою, закинутой за шею его.
Из здешних поселенцев обращают на себя внимание
братья Бабичи, из Киевской
губ<ернии>; сначала они жили в одной избе, потом стали ссориться и просить начальство, чтобы их разделили. Один из Бабичей, жалуясь на своего родного
брата, выразился так: «Я боюсь его, как змия».
Сказал об этом
брату с невесткой, те не знают, как и благодарить Герасима за новую милость… А потом, мало погодя, задрожал подбородок у Пелагеи Филиппьевны, затряслись у ней
губы и градом полились слезы из глаз. Вскочив с места, она хотела поспешно уйти из избы, но деверь остановил ее на пороге.
Не до того было Панкратью, чтоб вступиться за
брата: двое на него наскочило, один
губы разбил — посыпались изо рта белые зубы, потекла ручьем алая кровь, другой ему в бедро угодил, где лядвея в бедро входит, упал Панкратий на колено, сильно рукой оземь оперся, закричал громким голосом: «Братцы, не выдайте!» Встать хотелось, но померк свет белый в ясных очах, темным мороком покрыло их.
Я помню, однажды семейный обед наш прошел совершенно молчаливо. Отец был бледен, у матушки по временам вздрагивали
губы… Очевидно, совершилось нечто такое, что надлежало сохранить от нас в тайне. Но ничто не могло укрыться от любознательности
брата Степана, который и на этот раз так изловчился, что к вечеру нам, детям, были уже известны все подробности олонкинской катастрофы.
—
Брат, здравствуй! — радостно ответила молодая женщина и, подойдя к дрожкам, поцеловала его в
губы.
— И Шиллер — сапожник: он выучился стихи писать и больше уж ничего не знает. Всякий немец — мастеровой: знает только мастерство; а русский,
брат, так на все руки мастер. Его в солдаты отдадут: «Что, спросят, умеешь на валторне играть?..» — «А гля че, говорит, не уметь —
губы есть!»
Но в жестах, в нервных складках
губ, в постоянном движении бровей было то удивительное, как бы родственное сходство, вследствие которого многие горбуны тоже напоминают друг друга лицом, как
братья.
Из Одинцова поехал в Каменку. Там хозяйничал мамин
брат, дядя Саша, а в отдельном флигеле жила бывшая владелица имения, „баба-Настя“ — сестра бабушки, моя крестная мать, добрая и простая старушка с умными глазами. Тут-то уж, конечно, можно и нужно было расцеловаться с нею по-хорошему. Но я обжегся на молоке,
губы еще были в пузырях. И я поздоровался с нею — за руку! Пожал руку. Видел ее огорченные и удивленные глаза и понял, что опять сделал глупость.
Пришли с охоты старшие мальчики — восьмиклассник Леля,
брат Володи, и семиклассник Митя Ульянинский, племянник хозяйки. Митю я уже знал в Туле. У него была очень узкая голова и узкое лицо, глаза умные,
губы насмешливые. Мне при нем всегда бывало неловко.
Вхожу к
брату, он сидит в постели, колени покрыты одеялом; постарел, располнел, обрюзг; щеки, нос и
губы тянутся вперед, — того и гляди, хрюкнет в одеяло.
«О мой
брат, мой друг, мой милый!..» — шептали ее
губы, и она сама не знала, чье это сердце, его ли, ее ли, так сладостно билось и таяло в ее груди.
— Знаешь, что я тебе скажу, — проговорил он наконец, вертя
губами сигару и вздыхая. — Ступай-ка домой, снарядись попроворнее — да приходи сюда. В час я выезжаю, карета у меня просторная — я тебя с собой возьму. Этак всего лучше. А теперь я посплю. Я,
брат, как поем, непременно поспать должен. Натура требует — и я не противлюсь. И ты не мешай мне.
Это повторение слов невольно сорвалось с
губ и
брата и сестры. Иван Осипович мрачно посмотрел на них.
И как-то,
брат, подорвалось у меня сердце, делать ничего неохота, всё как-то не нравится, и никуда меня не тянет, и — со скуки, что ли — начал я свистать, хожу, оттопырив
губы, и — закатываю!
— Что ж, воспитывать
брата! — обиженно выпячивая
губы, сказал Володин, — это не мешает, кажется.
Вот и гроб опустили в землю; «прррощай,
брат!» — восклицает Иудушка, подергивая
губами, закатывая глаза и стараясь придать своему голосу ноту горести, и вслед за тем обращается вполоборота к Улитушке и говорит: кутью-то, кутью-то не забудьте в дом взять! да на чистенькую скатертцу поставьте… братца опять в доме помянуть!
Брат Марьи Орестовны, при всей своей сладости, сжал
губы на особый лад. Такая бесчувственность просто изумляла его, казалась ему совершенно неприличной.
Его не жалела жена. Берта подавала ей разные части туалета. Марья Орестовна надевала манжеты, а
губы ее сжимались, и мысль бегала от одного соображения к другому. Наконец-то она вздохнет свободно… Да. Но все пойдет прахом… К чему же было строить эти хоромы, добиваться того, что ее гостиная стала самой умной в городе, зачем было толкать полуграмотного «купеческого
брата» в персонажи? Об этом она уже достаточно думала. Надо по-другому начать жить. Только для себя…
— Пусти,
брат, — почти шёпотом молвил Яков, но остановился и взглянул на Илью. Лицо у него было бледное,
губы плотно сжаты, и весь он как-то размяк, точно его раздавило…
Бывало, забыв лекции и тетради, сидит он в невеселой гостиной осининского дома, сидит и украдкой смотрит на Ирину: сердце в нем медленно и горестно тает и давит ему грудь; а она как будто сердится, как будто скучает, встанет, пройдется по комнате, холодно посмотрит на него, как на стол или на стул, пожмет плечом и скрестит руки; или в течение целого вечера, даже разговаривая с Литвиновым, нарочно ни разу не взглянет на него, как бы отказывая ему и в этой милостыне; или, наконец, возьмет книжку и уставится в нее, не читая, хмурится и кусает
губы, а не то вдруг громко спросит у отца или у
брата: как по-немецки"терпение"?
Ну, думаю себе, не хочешь,
брат, слабительного, так я тебя иным путем облегчу, а меня, чувствую, в это время кто-то за коленку потихоньку теребит, точно как теленок
губами забирает. Оглянулся, вижу, стоит возле меня большой мужик. Голова с проседью, лет около пятидесяти. Увидал, что я его заметил, и делает шаг назад и ехидно манит меня за собою пальцем.
Первая пришла в себя Александра Яковлевна. Она приподнялась, встала и обвела глазами кабинет, лежавшего на диване
брата и на полу его бесчувственную невесту. Нечто вроде злорадной усмешки промелькнуло на ее
губах. Несколько минут она стояла посреди кабинета, как бы соображая. Затем она вдруг вскрикнула почти диким голосом и снова упала на пол.
Чья-то рука легла на мое плечо и несколько раз меня толкнула… Я открыл глаза и, при слабом свете одинокой свечи, увидел пред собою Фустова. Он испугал меня. Он качался на ногах; лицо его было желто, почти одного цвета с волосами;
губы отвисли, мутные глаза глядели бессмысленно в сторону. Куда девался их постоянно ласковый и благосклонный взор? У меня был двоюродный
брат, который от падучей болезни впал в идиотизм… Фустов походил на него в эту минуту.
С лица Семен Матвеич походил на своего старшего
брата, только ростом он был ниже и толще, голову имел круглую, лысую, такие же светлые черные глаза, как у Ивана Матвеича, только с поволокой, и большие красные
губы.
Он предоставил
брату «хлебать
губы» с бабами — так выражался Петр, когда дело шло о поцелуях.
Подливая
брату, Петр, конечно, не пропускал случая «тешить собственную душу», как он сам выражался, и частенько-таки подносил штоф к
губам.
— Во мне, — заговорил он, не поднимая на нее глаз, — нет никакого против… тебя, — слово не сразу сошло с
губ его, — сердца… Все перегорело… Может быть, мне первому следует просить у тебя прощения, я это говорю, как
брат сказал бы сестре…
— Да-с, — с оттяжкой нижней
губы выговорила Павла Захаровна. — Вы понимаете, милостивый государь, ежели
брат мой имеет такие обязательства предо мною и сестрой и, по слабости своего характера, привел дела в такое расстройство, я должна была поставить вам это на вид…
Татьяна Афанасьевна с беспокойством взглянула на
брата, который побледнел, закусил
губы и молча вышел из светлицы.
Полоса яркого света, прокрадываясь в эту комнату, упадала на
губы скривленные ужасной, оскорбительной улыбкой, — всё кругом покрывала темнота, но этого было ей довольно, чтобы тотчас узнать
брата… на синих его
губах сосредоточилась вся жизнь Вадима, и как нарочно они одни были освещены…
Старик Цыбукин разбежался, и сел молодцевато, и взял вожжи. Анисим поцеловался с Варварой, с Аксиньей и с
братом. На крыльце стояла также Липа, стояла неподвижно и смотрела в сторону, как будто вышла не провожать, а так, неизвестно зачем. Анисим подошел к ней и прикоснулся
губами к ее щеке слегка, чуть-чуть.
— Э, нет, постой, баба, это не так! — весело проговорил Степан. — Это не мадель. А у нас за это с вашим
братом вот как справляются! — Степан охватил солдатку, бросил ее на мягкую кучу свежеобитой костры и, заведя ей руки за спину, поцеловал ее раз двадцать сразу в
губы.
Но
брат, должно быть, не слышал его слов, оглушённый своими мыслями; он вдруг тряхнул угловатым телом, точно просыпаясь; ряса потекла с него чёрными струйками, кривя
губы, он заговорил очень внятно и тоже как будто сердясь...
Он видел в
брате нечто рысистое, нахлёстанное и лисью изворотливость. Раздражали ястребиные глаза, золотой зуб, блестевший за верхней, судорожной
губою, седенькие усы, воинственно закрученные, весёлая бородка и цепкие, птичьи пальцы рук, особенно неприятен был указательный палец правой руки, всегда рисовавший в воздухе что-то затейливое. А кургузый, железного цвета пиджачок делал Алексея похожим на жуликоватого ходатая по чужим делам.
При первом свидании князь Василий прочел письмо
брата молодому Воротынскому. На
губах Владимира мелькнула чуть заметная улыбка.
Князь Никита выпил вместе с
братом кубок душистого вина, троекратно облобызал свою племянницу в алые
губы и сел, по приглашению князя Василия, в красный угол избы.
Пропустив мимо себя орудия, Иоле с радостным и легким чувством поскакал вперед. Впереди батареи ехал его
брат Танасио. Лицо пожилого капитана было, как всегда, озабочено и сурово. Брови нахмурены,
губы сжаты. Впрочем, нынче эти брови показались Иоле более нахмуренными, нежели обыкновенно. Иоле видел ясно, что тревожные думы осаждают голову
брата. Ему стало бесконечно жаль его. Захотелось приласкать этого закаленного, сурового воина, который так мастерски умел владеть собою и своим настроением.
Чем энергичнее дергал его Ничипоренко за ухо и чем деликатнее и нежнее убеждал его Бенни, говоря: «Вы нездоровы, вы поезжайте домой», тем младший
брат орал ожесточеннее, доходя до визгов, воплей и рева. Ничипоренко зажал ему рукою рот, тот укусил его за руку. Под влиянием боли и досады вообще скорый на руку Ничипоренко ударил младшего
брата укушенною им рукою по
губам. Младший
брат взревел, как будто его перерезали.
— Читал,
брат, «Идиллию» Клейста. Ах, как хорошо! Позволь, я переведу тебе несколько строк. — И Кистер с жаром переводил, а Лучков, наморщив лоб и стиснув
губы, слушал внимательно…
Брат Аксиньи, который на прииске был известен под уменьшительным именем Гараськи, совсем не походил на свою красивую сестру. Его хилая и тщедушная фигура с вялыми движениями и каким-то серым лицом, рядом с сестрой, казалась просто жалкой; только в иззелена-серых глазах загорался иногда насмешливый, злой огонек да широкие
губы складывались в неопределенную, вызывающую улыбку. В моих глазах Гараська был просто бросовый парень, которому нечего и думать тянуться за настоящим мужиком.